Пригласи друга на ZaBeRa и заработай!

Начать зарабатывать

Луиза Мишель «Воспоминания» — впервые на русском

Учительница, анархистка, феминистка и антиколониалистка Луиза Мишель, по прозвищу «Красная дева Монмартра», состояла в переписке с Гюго, штурмовала баррикады Коммуны, выжила в ссылке в Новой Каледонии и бросила вызов не только государству, но и расизму, ...изму, став основоположницей свободной педагогики. «Сноб» публикует фрагмент из ее воспоминаний. Книга вышла в издательстве Ивана Лимбаха в переводе Оксаны Гилюк.



От Канарских островов до Санта-Катарины море казалось пустынным, от Санта-Катарины до Нумеа — и вовсе безжизненным.

Минуя узкий проход — одну из брешей в двойном коралловом венце, опоясывающем Новую Каледонию, — мы вошли в Нумеа. Этот город, подобно Риму, раскинулся на семи холмах, синеющих под ярким голубым небом. Над ним — гора Ор, рассеченная красными ущельями, таящими в своих глубинах золото, а вокруг — бесчисленные вершины.

Кажется, во мне больше половины от дикарки: мне нравятся эти суровые горы, эти разверзшиеся пропасти, похожие на еще не зажившие после катаклизма раны, эти конусы, из которых когда-то извергалось или вот-вот извергнется пламя.

Одна из гор, рассеченная надвое, напоминала римскую цифру пять; если бы обе стороны ее сомкнулись, они вобрали бы в себя нависшие по краям выступы.

Как водится, женщин хотели поселить отдельно — в Буррае, уверяя, что там условия лучше. Но мы протестовали: если нашим товарищам приходится тяжело на полуострове Дюко, мы хотим быть рядом с ними.

Наконец по команде капитана «Вирджинии» женщин разместили в шлюпках, шедших к берегу. Капитан понял нас и сумел убедить других, что мы правы.

Мужчины с нашего судна, доставленные на полуостров несколькими днями ранее, ждали нас на берегу вместе с остальными, кто прибыл до нас.

Больше недели в каждой хижине нас принимали как дорогих гостей. Первая трапеза состоялась у папаши Малезье — того самого, чья форма была изрешечена пулями 22 января 1871 года. Он чудом уцелел — сам не зная как; да и никто не знал. Мне кажется, чем меньше цепляешься за жизнь, тем крепче она держит тебя. Как и многое другое в нашем мире.

Лакур приготовил для нас жаркое в яме — по канакскому обычаю. Именно Лакур однажды ночью, в Нейи, у баррикады Перроне ворвался в протестантскую церковь вместе с пятью или шестью национальными гвардейцами. Он услышал, как орган отвечает на артиллерийские залпы версальцев — то вызывающе, словно в насмешку, то искусно подражая их дьявольскому грохоту, — и грозно потребовал прекратить музыку, что навлекала на нас выстрелы.

А за органом сидела я! Мне велели отдохнуть, а церковь примыкала к баррикаде. Орган был великолепен — лишь несколько труб пострадало, — и я никогда еще не чувствовала себя столь вдохновенно. Каждый отдыхает по-своему.

Позднее в Клермонском централе, когда ветер, подобно гигантскому органу, пел мне свою бесконечную песнь, я записала по памяти несколько тактов этого танца снарядов.

На обед, устроенный в нашу честь Рошфором, Дауми, канак с острова Лифу, явился в европейском наряде: в цилиндре, который никак не гармонировал с его гордой, первобытной красотой, и в кожаных перчатках, туго стянувших его широкие ладони. Все это — плод неуместного совета Бальзенка, чудаковатого алхимика, который в своей яме дни и ночи напролет занимался перегонкой эссенции ниаули и изготовлением котлов. Этот бывший редактор бланкистской газеты называл себя жестянщиком лишь потому, что родился в Оверни.

Дауми, могучий лев, закованный в неудобную одежду, не мог ни помочь Оливье Пэну в приготовлении жаркого, ни, как все прочие, заняться другой работой — хоть самой малой. Потому, воспользовавшись его вынужденным бездельем, я уговорила его спеть военную песню, пока сама кормила листьями козу, привязанную к кусту.

Эта песня показалась мне прекрасной. Ее причудливые, дикие мотивы были рождены ураганами, бушующими над островами.

Сам Дауми, хотя и был родом с острова Лифу, стал почти европейцем: слишком долго он жил среди белых. Он бегло читал, писал не хуже многих, а в этом жалком цилиндре, который по наивности своей считал достойным украшением, даже напоминал Отелло.

Говорили, одна белая девушка полюбила его и, не получив согласия родителей на брак, едва не умерла от горя.

С тех пор как я впервые увидела Дауми, я встречала его еще не раз. Стремясь постичь уклад европейской жизни, он устроился работать в столовую на полуострове Дюко. Он рассказывал мне предания своего народа, знакомил с его языком, а я, в свою очередь, старалась передать ему то, что, по моему мнению, ему следовало знать.

Однажды он привел ко мне своего брата — прекрасного сына дикой природы, с ослепительно белыми зубами и глубокими черными, словно светящимися глазами. Он был облачен в традиционный наряд канака — то есть вовсе не был одет — и с трудом изъяснялся на нашем языке, менее мелодичном, чем его родной.

Пять лет спустя, когда мне, как и другим, у кого была профессия, позволили покинуть полуостров и поселиться в Нумеа, я узнала: умерла не белая девушка — умер Дауми.

Его брат продолжил начатое дело. Отныне именно он должен был нести в свое племя знания, полученные у чужаков.

Теперь этот юноша носил нелепый наряд европейца, умел читать и приходил ко мне упражняться в письме. Мы говорили о Дауми, о долгом прошлом, полном теней, и о коротком будущем, которое наша жадность и наше оружие готовили для этих невежественных и беззащитных людей.

Внимая этому возвышенному и стойкому уму, этому смелому и доброму сердцу, я невольно спрашивала себя: кто же, в сущности, выше — тот, кто, преодолевая тысячи преград, стремится к знаниям, или тот, кто, будучи сильнее, безжалостно уничтожает всех, кто не может дать отпор?

Если грубая сила, обращенная против слабых, признается мерилом величия, что мешает нам считать хищных зверей владыками мира и вершиной эволюции?

Разум, как и земля, бывает плодородным, но невозделанным, а может превратиться в истощенную пашню. Так же и с людьми.

Между теми, кто не знает ничего, и теми, чье знание извращено тысячелетиями ложных догм, нет столь великой разницы, как принято думать. Придет день, и буря подлинной науки пронесется над миром, сметая заблуждения и обнажая истину.