Рекомендуй MAGOMA.RU и забери новенький Mercedes

Подробнее

«Германец повторно полез!» 85 лет с начала Великой Отечественной войны. Как новость о ее начале шла по стране?

85 лет назад началась Великая Отечественная война. Порой кажется, что она моментально накрыла всю страну, но мирная жизнь оборвалась не сразу. Пока на западных границах горели города и аэродромы, огромная часть СССР еще какое-то время жила по старому расписанию. Пассажиры дальних поездов и отпускники запаздывали с новостями на часы и дни. А геологи в глухой тайге, экипажи рыболовецких сейнеров и узники северных лагерей оказались в абсолютной изоляции — без радио и свежих газет. Война догоняла их неделями, на дальних кордонах — месяцами, годами. А в исключительных случаях — даже десятилетиями. «Лента.ру» восстанавливает хронику того, как беда поглощала огромную страну. Это история людей, узнавших о войне последними. О том, каково это — получить страшную весть, когда от старого мира уже остался только прах.

«Это была именно тишина»

22 июня 1941 года. Самый длинный день года только что прошел. Но впереди страну ждал день куда длиннее — день, который растянется на 1418 суток.

В 03:00 немецкие саперы пересекли западную границу СССР. В 03:10 командующий 2-й танковой группой Гейнц Гудериан поднялся на наблюдательную вышку в 15 километрах от Бреста и прильнул к биноклю, вглядываясь в чужую темноту.

В 03:15 по советским заставам ударили орудия, а на мирные города, узлы связи и аэродромы обрушились бомбардировщики. Бомбы полетели и на Севастополь. 20 убитых и 200 раненых в то утро открыли бесконечный счет этой войны. Немецкое командование рассчитывало на легкую летнюю кампанию и скорый парад. В Берлине не догадывались, что эта война в конце концов убьет их самих.

Брестская крепость в день освобождения. 28 июля 1944 года. Фото: Александр Капустянский / РИА Новости

В 04:15 передовые части немецких танковых дивизий начали переправу через Буг. В 04:45 первые танки форсировали реку, и начался штурм Брестской крепости.

Уже в первые недели вторжения немецкие войска и специальные формирования развернули массовый террор против мирного населения.

Пограничные заставы и передовые части Красной армии приняли бой в условиях полного хаоса. Но вопреки мифам о панике первых часов, врага встретило ожесточенное сопротивление. И все же у этих первых боев была одна странная деталь.

Для опытного уха это была именно тишина. Германские войска на большинстве участков наступления встретила лишь стрельба из стрелкового оружия. Если в дальнейшем ужасающий грохот советской артиллерии и протяжный вой «сталинских орга́нов» станут неизменным спутником сражений... то первый день войны был в этом отношении необычно тихим

Алексей Исаев

«Вторжение. 22 июня 1941 года»

Командующий группой армий «Центр» фон Бок в воспоминаниях отмечал, что советская артиллерия в тот день отчетливо звучала только на северо-западе от Гродно.

Немецкие военные пропускают через переправу моторизованную технику. Белорусская ССР. Лето 1941 года. Фото: Частная коллекция Артура Бондаря

Против СССР была сосредоточена группировка примерно из 190 дивизий Германии и ее союзников. Схватка между силами вторжения и войсками армий прикрытия распалась на множество боев, атак и контратак на всем протяжении границы.

В ближайшие месяцы кровавое пятно накроет всю западную половину страны. Катастрофа уже разразилась, но весть о ней расползалась по огромному государству крайне неравномерно.

«Крышу, видимо, уже не доделаем...»

Из-за обширных пространств время в стране словно расслаивалось. И пока на западных рубежах уже шли смертельные бои, для людей центра и востока 22 июня началось как обычное, мирное летнее воскресенье. Для горожан это была долгожданная пора отпусков, когда после тяжелого трудового года можно было наконец выдохнуть, а для деревни — время сенокоса.

22 июня 1941 года. Объявление о начале войны. Улица 25-го Октября.. Фото: Евгений Халдей

В 12:15 нарком иностранных дел Вячеслав Молотов выступил по радио с официальным заявлением, отметив, что германский посол Шуленбург вручил ноту об объявлении войны в 5:30 утра — когда приграничные города уже несколько часов пылали под бомбами.

Обращение наркома услышали прежде всего жители крупных городов из уличных репродукторов. Анатолий Вокрош, встретивший весть ребенком, вспоминал, что в тот день собирался идти ловить карасей. Услышав выступление Молотова, он побежал к друзьям с криком: «Ура! Мы всех победим!» Нинель Карпова, которой тогда было пять лет, запомнила всеобщую мужскую браваду тех часов:

Да немцы от нас драпать будут!

Дети водят хоровод у пруда, 21 июня 1941 года. Фото: Евгений Халдей

Подобные настроения были прямым результатом многолетней пропаганды, обещавшей войну исключительно «малой кровью и на чужой территории». В популярном романе Николая Шпанова «Первый удар», изданном в 1939-м, Красная армия легко гнала врага до самого Берлина. Немцы там и не успевают оправиться от «предварительной атаки» русских, и не готовы к подвижности «наших бомбардировщиков», и теряют эскадру за эскадрой.

Уже в первый день войны советская авиация понесла катастрофические потери, лишившись сотен самолетов на аэродромах и в воздухе.

Роман Шпанова, даже подписанный как «повесть о будущей войне», оказался не пророчеством, а роковым самообольщением. Вскоре любые шапкозакидательские настроения начнут жестко пресекать как опасную иллюзию и недооценку противника.

И хотя многие в тот день уже испытывали страх, всеобщего осознания масштабов надвигающейся катастрофы еще не сложилось. Впрочем, некоторые сразу интуитивно увидели в этом конец привычной жизни. Как, например, семья Лидии Шабловой:

Мы драли дранку во дворе, чтобы покрыть крышу. Окно кухни было открыто, и мы услышали, как по радио объявили, что началась война. Отец замер. У него опустились руки: «Крышу, видимо, уже не доделаем…»

Сборник «Строки, опаленные войной»

Но в первые часы мирная жизнь по инерции еще сопротивлялась. «Радио пустило быстрокрылое слово "Война!" Начинался дачный сезон. Сезон отпусков, курортов», — писал в дневнике ветеран войны Сергей Хомко.

Одно было ясно наверняка: как раньше уже не будет. 22 июня 1941 года прошло под знаком экстренной мобилизации в западных и центральных регионах.

В остальном сработала география необъятной страны. Если Новый год традиционно шагает по стране с востока на запад — от Владивостока к Москве, — то эта беда ползла в обратном направлении. Война не обрушилась на всех в одночасье. Она накрывала огромную страну мучительно и постепенно, заглатывая часовой пояс за часовым поясом.

«Нельзя было жить, не слушая радио»

Несмотря на форсированную индустриализацию, большинство населения СССР по-прежнему жило в сельской местности. Из 196,7 миллиона граждан 131 миллион проживал в селах, деревнях и аулах.

Вдали от городов время текло иначе, за Уралом оно измерялось иными категориями. А для моряков дальнего плавания и геологов, ушедших в экспедиции еще весной, оно и вовсе застыло в довоенном янтаре.

Миллионы деревенских изб от Поволжья до Дальнего Востока не имели не то что «черных тарелок» репродукторов, но и электричества. А у тех граждан, кто владел личными ламповыми приемниками, эту связь с миром вскоре оборвали. Уже 25 июня 1941 года Совнарком СССР издал постановление № 1750 «О сдаче населением радиоприемных и радиопередающих устройств». Опасаясь вражеской пропаганды, власти изъяли значительную часть аппаратов.

Трудящиеся Ленинграда слушают сообщение о нападении фашистской Германии на Советский Союз. Фото: Борис Лосин / РИА Новости

В возникшем вакууме мгновенно возросла роль слухов. А первые комиссованные по ранению солдаты становились в таежной глубинке живыми оракулами: к ним шли за десятки километров просто послушать, что там, на фронте, происходит.

Официальная пропаганда породила свой феномен. Слушать сводки теперь разрешалось лишь из радиоузлов на площадях, в сельсоветах, клубах и ленинских уголках в строго отведенные часы. То, что новости о войне теперь приходилось ловить коллективно, лишь подчеркивало масштаб беды: горе становилось общим. А ценность каждого сообщения многократно возрастала.

Нельзя было жить, не слушая радио. Радио оповещало, сигнализировало, руководило нами, связывало родных и близких. Голос, произносящий «Говорит Москва», приковывал внимание, он успокаивал, вселял надежду

Наталья Толстова

«Внимание, включаю микрофон!»

Именно тогда диктор Юрий Левитан стал невидимым членом каждой семьи, неким сакральным голосом для всей страны. В детстве его дразнили «Юрка-труба», но теперь этот голос — густой, чеканящий баритон с металлическими нотками — превратился в оружие массового поражения. Неслучайно Гитлер считал его своим личным врагом.

Вопреки популярному мифу, первым о начале войны объявил Молотов (Левитан подошел к микрофону лишь через 30 минут, в 12:45), но для миллионов людей олицетворением сводок стал именно этот диктор.

Сам Левитан вспоминал, что в тот роковой день, обращаясь к миллионам, вдруг запнулся после слов «Говорит Москва». В наступившей мертвой тишине из аппаратной встревоженно застучали по стеклу: «Почему молчите?!» Диктор глубоко вдохнул, собрался с духом и произнес историческое: «Граждане и гражданки Советского Союза…»

Юрий Левитан читает сообщение Совинформбюро. Фото: Георгий Петрусов / РИА Новости

Однако государственная пропаганда перестраивалась постепенно. И хотя Сталин лично редактировал сводки Совинформбюро, выверяя каждое слово, в глубоком тылу люди еще долгие месяцы формировали картину войны лишь по слухам, из обрывков фраз и тревожных интонаций.

В этом информационном тумане самым чутким сейсмографом, безошибочно улавливающим скрытый ужас взрослых, оказались дети.

«Я увидел дворника с противогазом»

Ленинградский пионер Юра Рябинкин начал вести дневник в первый же день войны. Он не переживет блокаду, а его тетради опубликуют лишь в 1970-х, явив миру репортаж изнутри детской души. 22 июня Юра записал:

Выйдя на улицу, я заметил что-то особенное. У ворот нашего дома я увидел дворника с противогазом и красной повязкой на руке. У всех подворотен было то же самое. Милиционеры были с противогазами, и даже на всех перекрестках говорило радио. Что-то такое подсказывало мне, что по городу введено угрожающее положение…

Юра Рябинкин, оставивший дневник о своей жизни во время блокады в Ленинграде и умерший от голода в январе 1942 года. Довоенная фотография из издания «Блокадная книга» Алеся Адамовича и Даниила Гранина / РИА Новости

Тревожное предчувствие витало в воздухе, но дневное радиообращение Молотова все равно стало для мальчика потрясением: «Я просто, знаете, сел от изумления. Вот это новость! А я даже и не подозревал такой вещи. Германия! Германия вступила с нами в войну! Вот почему у всех противогазы». В архивах сохранились сотни детских дневников, и в каждом — свой чуткий репортаж.

Поначалу новую беду часто пытались сопоставить с недавней войной.

«Из некоторых семей уходили по 2-3 новобранца — отцы, сыновья, зятья. Большого горя и тревоги в деревне это не вызвало, за год перед тем отцов "забирали" на финскую войну, доехать до нее они не успели, вернулись с подарками, мне отец привез блокнот и цветные карандаши, которые я раньше даже не видел. Дети и на этот раз считали, что скоро наши "тяти" окажутся дома и опять привезут подарки. Матери, конечно, плакали, но, уверен, тоже считали, что расстаются с мужьями ненадолго…» — писал бывший главред «Известий» Иван Лаптев в мемуарах «Власть без славы».

Этим наивным надеждам не суждено было сбыться. История разбила маленький, уютный мир детства.

Семьи рассыпались. Само слово «отец» утратило привычные очертания, растворившись в каждом человеке в военной форме. Как вспоминала минчанка Зинаида Косяк, которой в начале войны было восемь лет:

Всех военных мужчин мы называли папами





Миллионы советских детей стали жертвами войны — от голода, болезней, бомбежек, оккупационного террора и принудительного вывоза в Германию. В оккупации шансы на выживание стремились к нулю. Из десятков тысяч угнанных в неволю подростков домой возвращался лишь каждый четвертый. Младенцы и малыши до четырех лет гибли массово — в некоторых группах смертность превышала 50 процентов. Их убивали не только бомбы и концлагеря, но также голод, тиф и отсутствие врачей.

Но и жизнь вдали от фронта не гарантировала спасения. Рождаемость в стране рухнула вдвое, а треть появившихся на свет младенцев просто не выживала. Точной статистики по детским смертям в эвакуации нет до сих пор, но очевидно одно: война отменила детство везде, стерев в этом смысле грань между передовой и глубоким тылом.

Для миллионов война стала фактом, который невозможно опровергнуть. Но в СССР оставались уголки, куда эта страшная весть будет добираться неделями, месяцами, годами и даже десятилетиями.

«Вести с большой земли»

В отдаленных районах тайги и на Крайнем Севере связь с «большой землей» истончалась до предела или обрывалась вовсе. Геологи и полярники понимали, что привычный мир рухнул, не пришли обещанные катера и самолеты с провизией, а сроки смены экспедиций истекли без каких-либо перемен.

На некоторых арктических станциях в 1941-м ученые так и не сдали вахту, а плановый завоз провианта сорвался из-за крушения ледокола «Садко». Наконец, заключенные лагерей узнавали о войне не сразу. Писатель Варлам Шаламов в 1945-м был на Колыме. В одном из его «Колымских рассказов» лагерный врач говорит зэкам:

Слышь, вы, господа каторжане, война кончилась. Неделю назад кончилась

Погрузка торпеды на торпедный катер Д-3. Фото: Евгений Халдей / РИА Новости

Когда весть о войне дошла до отдаленных районов, реальность изменилась. Моряки рыболовецкого и торгового флота были привлечены к полярным патрулям. Ледокол «Красин», к примеру, участвовал в проводке полярного конвоя PQ-15.

А геологи начинали смотреть на собранные образцы по-новому: вольфрам и молибден превращались из объектов научного интереса в танковую броню и сердечники для бронебойных снарядов.

Большая земля в трудную минуту опиралась на малую. Рыболовные артели, таежные охотники и оленеводы столкнулись с полным крахом снабжения. Лишенные централизованного завоза, они выживали дедовскими способами, но при этом продолжали отдавать фронту все. Оленеводы предоставляли транспорт для геологических партий и приисков. А пушной промысел застрявших в тайге охотников становился и твердой валютой для закупки станков, и теплыми полушубками для фронтовой зимы.

Магнитогорский металлургический комбинат. Фото: Михаил Озерский / РИА Новости

Шло время. К 1943-1944 годам иллюзий не осталось нигде: мобилизация вычерпала даже самые глухие алтайские деревни, а сибирские и дальневосточные дивизии еще в 1941-м отдали фронту лучшие кадры, сыграв ключевую роль в битве за Москву. Но когда первоначальный шок прошел, главной пыткой стал информационный голод.

Письма-треугольники и газеты добирались сюда с опозданием на полгода. Из-за изъятых радиоприемников и отсутствия линий связи узнать о том, где пролегает линия фронта, живы ли родные и устояла ли Москва, было невозможно. Редкие гости — первые вернувшиеся по ранению фронтовики — становились для таежников единственным источником правды. В тайге люди месяцами пребывали в подвешенном состоянии: война уже забрала их близких, но ее реальный ход оставался тайной.

В таежной глуши почтальон переставал быть просто человеком — он становился сакральным вестником судьбы. Люди до одури жаждали и до дрожи боялись увидеть его на своей улице. Обычный серый конверт казенного образца означал смерть, а небрежно свернутый треугольник со штемпелем полевой почты — жизнь. Самуил Маршак писал в 1942-м:

Почтальоны возят вести
По дорогам фронтовым,
И лежат в их сумках вместе
Письма к павшим и живым.

Сестра медсанбата пишет письмо родным под диктовку раненого солдата. Фото: Сергей Баранов / РИА Новости

На краю земли людей сводил с ума не вой сирен, а ожидание: когда по полгода ждешь известий от сына, не зная, что вытащит из выцветшей сумки почтальон — похоронку или весточку от живого.

Многолетнюю тишину отменили осенью 1945-го, с капитуляцией Японии. Весть о финале войны врывалась в тайгу вместе с вестовыми на загнанных в мыло лошадях. Всадник из райцентра срывал голос, выкрикивая «Победа!», и этим словом выдирал поселки из оцепенения. На полярных станциях радисты, едва расшифровав морзянку Победы, выбегали на улицу и ликовали.

Но существовал и абсолютный рекорд этой изоляции. В 1978 году советские геологи наткнулись в хакасской тайге, в двухстах километрах от ближайшего жилья, на семью староверов Лыковых. Уйдя от мира еще в 1937-м, они не знали ни о блокаде, ни о фронтах, ни о бомбежках, ни о Гитлере. Весть о самой страшной войне в истории человечества докатилась до них лишь спустя 33 года после Победы.

Вопросов пришедшим не задавали. Рассказ о нынешней жизни и о важнейших событиях в ней «слушали, как марсиане». О войне узнали Лыковы от геологов. «Ведь это что же такое, германец повторно полез!» — удивился старик.

Василий Песков

«Таежный тупик»

***

И все же для миллионов — от ленинградских школьников до сибирских охотников — эта война стала чертой, разделившей жизнь на «до» и «после», а для страны — главным испытанием XX века.

Осенью 1941-го Москва балансировала на краю гибели, но уже в декабре Красная армия отбросила противника от столицы. Тяжелейший 1942 год, символом которого стал приказ № 227 «Ни шагу назад!», выжал из страны нечеловеческое напряжение сил: только с мая по декабрь в строй встали свыше 1,7 миллиона человек.

В это же время глубокий тыл сделал невозможное. Эвакуированные на восток заводы дали импульс сибирским городам, но за этим стояли кровь и пот миллионов.

Готовые мины на одном из московских заводов. Фото: Иван Шагин / РИА Новости

Женщины, старики и дети трудились в три смены, часто — в неотапливаемых цехах, где обмороженные ладони прилипали к металлу станков. Чтобы достать до рычагов, дети вставали на перевернутые ящики из-под снарядов. Здесь же, прямо у станков, они падали спать. Статистика спецпроекта «Город трудовой доблести» сегодня читается как былина: норма на человека — 150 снарядов в день. Каждая заготовка весила 42 килограмма и их носили дети. Отстающих не было — большинство выдавало 120-150 процентов от нормы.

К началу 1943-го страна слилась в монолит, не имеющий ...огов в истории. А 2 февраля под Сталинградом случилось то, во что Гитлер отказывался верить: «непобедимая» 6-я армия Паулюса сгинула в котле.





И здесь возникает главный информационный парадокс той войны. Если в глухой сибирской тайге люди месяцами сидели в вакууме, не имея ни связи, ни радиоприемников, то в Германии аппараты не изымались — они работали круглосуточно. Нацистская пропаганда непрерывно кормила бюргеров ура-патриотическими байками. Имея полный доступ к информации, немцы жили в иллюзорном мире вплоть до весны 1945 года, думая, что их армия дошла уже до Сибири — пока советские танки не приступили к финальной части Берлинской наступательной операции. Берлин получил вольфрамовый и молибденовый пинок от реальности, которого Москва избежала в 1941-м благодаря своим, в том числе сибирским, защитникам.

Ни один из эпитетов для той войны не будет ни слишком пафосным, ни чрезмерным: Народная, Священная, Великая. Но, как любое историческое потрясение, она многомерна. И чем больше нюансов Великой Отечественной мы знаем, тем легче сохранить ее в памяти живой, пульсирующей и понятной даже многие поколения спустя.

Знамя Победы на здании Рейхстага в Берлине. Фото: Владимир Гребнев / РИА Новости

22 июня — это День памяти и скорби. Но 9 мая — это безоговорочный триумф и День Великой Победы. Без одного не бывает другого. Как нет и честной картины прошлого без парадоксов первых месяцев той войны, не укладывающихся в школьное понимание истории.