Пригласи друга на ZaBeRa и заработай!

Начать зарабатывать

Тоска и Евы: в Москве открылась выставка «Степан Эрьзя. Мифология скульптуры».

Экспозиция на Крымском валу объединяет более 80 произведений «русского Родена».
Тут они все. Вот нуминозный Моисей с высеченным в железном дереве горбоносым, по-овечьи скругленным профилем, не сразу различимыми в гнезде спутанных волос рожками и зияющими глазищами-колодцами той несказанной глубины, попытками измерения которой Томас Манн предварял свое сошествие во ад прошлого в «Иосифе и его братьях».  
Другой пророк, яснополянский — исполин из альгарробо Лев Николаевич Толстой. «Сгусток интеллектуальной энергии», как аттестовал эту работу кто-то из искусствоведов или, скорей, журналистов.
А вот ихтиоморфный Иоанн-Креститель — то ли голова, то ли рыба... Тут же парижанки в шляпках, москвички в косынках, аргентинки, испанки, эрзянки и просто Евы. Последние — формально обнаженные, но этот тот случай наготы, когда в своей безупречности она становится облачением.

 









Сам Степан Дмитриевич тоже присутствует: выставки «русского Родена» по негласной традиции открываются его знаменитым автопортретом 1908-го года, озаглавленным словом «Тоска» и отсылающим по пластике к французскому символисту, а по физиогномике — к Гоголю. Как пошутил рецензент, побывавший лет десять назад на схожей экспозиции в Инженерном замке, Эрьзя тут выглядит так, будто только что сжег второй том «Мертвых душ».

Причина печали, увы, прозаическая: недавний выпускник Московского училища живописи, ваяния и зодчества в тот период голодал в Италии.

Приехал он в гости к своему другу, художнику Даниэлю Тинелли и немного пожил на его роскошной вилле на лазурном побережье Лаго-Маджоре. Окружение миллионера смотрело на пришельца косо, принимая за незаконнорожденного сына и претендента на наследство. Он сбежал, устроился на фабрику Риккорди мастером. Там не доплачивали, и Эрьзя выучился ругаться на языке страны пребывания: «Tutti italiani cani» («Все итальянцы — собаки»). От побоев художника спас какой-то сердобольный армянин, совравший, что русский юноша путает слова и таким образом просит хлебушка (pane).

Этот биографический анекдот в Третьяковке, впрочем, не рассказывают, а ход с автопортретом печального образа в открытии экспозиции объясняется закрепившейся за Эрьзей репутацией: в советском искусствоведении его считали художником трагическим, певцом отчаяния, скорбей, горестей. На выборе тематики сказался, конечно, и Серебряный век, к которому он принадлежал и хронологически, и стилистически.
Сам Эрьзя уверял, что наследует Врубелю, поразившему его воображение на Нижегородской ярмарке в ранней юности: «Мы зашли в отдельный сарай, выстроенный купцом Морозовым, в этом сарае выставлена была картина художника Врубеля, когда я вошел, то так и застыл на месте. Меня так поразило произведение Врубеля, что я не в состоянии был двигаться».















На этом с «референсами» можно бы и закончить. Мордовский крестьянин, ученик Паоло Трубецкого, художник «до мозга костей», проводивший дни напролет в ренессансных капеллах и умевший как-то по-особенному сочетать горьковские усы с фрейдовой трубкой, отличается настолько самобытным почерком, что с его творениями даже не очень вяжется слово «работы», говоря словами Бахтина, «дриаду видел в дереве, а ореаду в камне»… Прорастающие из материи в изломах барокко и оживающие на глазах титаны кажутся даже не вполне скульптурами — это именно «они».
Об этноэстетике Степана Эрьзи написаны диссертации. Его художественный язык сложился на стыке импрессионизма «прекрасной эпохи» и мордовского эпоса, и здесь особое значение имеет сам материал. Дерево в мордовской мифологии выступает в качестве первофеномена, в сказаниях часто присутствует образ мирового древа. В частности, в мифе, где бог Чи-паз творит вселенную, через дерево показывается членение мира: крона-небо, корни-земля… Именно дерево является каналом связи между мирами живых и мертвых, земного и небесного миров. Воспитанный в православной традиции скульптор, используя дерево в качестве материала, добивался «поразительного синтеза» природы и искусства. Анимистические искания в искусстве, характерные для модерна и особенно для символизма, побуждали художника пояснять свой творческий метод в интервью: «Это не я сделал. Это сделал Бог». Или — «Мое искусство заключается лишь в том, что я всего лишь подправляю работу природы».

Почерк художника оформился довольно рано. Также работавший с деревом Сергей Коненков вспоминал, что уже в ученические годы у Эрьзи можно было заметить стремление к выражению средствами пластического искусства характерных национальных черт. «Он облекал в плоть скульптурных образов душу своего народа. И это пустило в нем столь глубокие корни, что он, много лет живя на чужбине в Южной Америке, оставался национальным художником». В Аргентине, где Эрьзя провел полжизни, о нем писали: «Он сам кажется некой природной силой. В нем экзальтированная согласованность с ритмом и цветом, которые он один чувствует в царстве леса».

















На выставке представлены и ранние работы, сделанные в его итальянский период, под впечатлением от капеллы Медичи Микеланджело Буонарроти и установленных на саркофагах флорентийских герцогов аллегорических фигур «Утро», «День», «Вечер», «Ночь». Они же стали прототипами его «Отдыхов» и «Ев». Одна из лучших прародительниц рода человеческого у Эрьзи — «Ева» уральского периода. Художник создает собственную трактовку образа праматери: в роскошной фигуре, решенной компактной массой, заложена материальная сила, ищущая выхода; поза лишена равновесия и гармонии, что создает ощущение неустойчивости, беспокойства — пластической аллегории грехопадения. В экспрессионистской манере — и не в мраморе, не в дереве, а в цементе — выполнена «Последняя ночь приговоренного перед казнью», сделавшая художника знаменитым.

Навеянная событиями 1905 года и затронувшая самый нерв общественной дискуссии о допустимости смертной казни, актуальной и в России, и в Европе, скульптура стала главным открытием Венецианской биеннале. Тогда же о русском художнике заговорил мир. Единственная прижизненная выставка на родине состоялась через 50 лет Москве, в 1954 году, в залах Союза художников СССР на Кузнецком мосту. Успех был колоссальным: за три недели экспозицию посетили 80 тысяч человек. Публика пищала от восторга: увиденное коренным образом отличалось от привычных канонов соцреализма. Пресса и критики-академисты отнеслись прохладно — поставили на вид салонность и повторяемость. После этого вернисажа три работы Эрьзи приобрел Русский музей, в том числе «Медузу» из аргентинского периода. А после смерти художника большая часть его наследия все же оказалась в Саранске.

Фото: Александр Авилов/АГН "Москва"