Зарабатывай от 1500 руб в день! В любое время и месте!

Начать зарабатывать

Масоны и Петербург: как в центре Невского пытались создать гомункула и философский камень

Где в Петербурге собирались масоны, зачем граф Строганов устроил во дворце алхимическую лабораторию и действительно ли город зашифрован в символах тайного общества? Эксперт по туризму Мария Черепанова отделяет историю от городских легенд и составляет карту масонского Петербурга.

Казанский собор в Санкт-Петербурге

«Всякий знак получает свою полноценную значимость только в контексте других знаков», — утверждал философ Алексей Лосев, и в Петербурге это предостережение особенно уместно. Северная столица издавна привлекает охотников за тайнами. Любой фронтон с колоннадой или розеткой здесь мгновенно становится уликой всемирного заговора. Туристу, вооружённому поверхностными знаниями, достаточно заметить на Казанском соборе треугольник с глазом, чтобы немедленно вписать здание в историю иллюминатов. Вот только такая поспешная диагностика подменяет сложную семиотику имперского города дешёвым набором страшилок. Гораздо чаще за таинственной эмблемой скрывалась не масонская ложа, а архитектурная мода или придворный этикет, многие символы и вовсе наносились по инерции, безо всякого эзотерического подтекста. Петербург не терпит упрощений и не даёт готовых ответов — он предлагает бесконечный контекст, в котором каждый знак отсылает к другому, и ни один из них не является окончательным.

Масонское наследие Петербурга — это интеллектуальная история, которую писали образованные вельможи. В своих гостиных они обсуждали каббалу, алхимию и пути морального совершенствования. Желающих прикоснуться к этой стороне города сегодня немало. Одни ищут подтверждение легенд, другие — подлинные артефакты, третьи хотят просто почувствовать атмосферу тайны.

Символы, которые всех обманули



Якопо Понтормо, «Ужин в Эммаусе», 1525 год

Первое, с чем ассоциируется масонство, — это символы. На самом деле их не так много, как принято думать, и почти все они так или иначе связаны со строительными инструментами и геометрией. Самый узнаваемый — треугольник с глазом, известный как Лучезарная дельта или Всевидящее око, — встречается настолько часто, что стал визитной карточкой масонства. Чуть реже можно увидеть звезду Давида и перекрещенные друг с другом циркуль и наугольник. И совсем редко — молоток, уровень, отвес, мастерок, лестницу, колонны.

Из всех масонских эмблем прочнее всего вписалась в петербургскую архитектуру Лучезарная дельта. Не заметить её в городе можно лишь в том случае, если намеренно стараться её проглядеть. Треугольник с расходящимися лучами и глазом украшает фронтон Казанского собора, пьедестал Александровской колонны, здания дворцовых храмов Царского Села. В народе верили, что глаз на соборе следит за прохожими, а в Царском Селе он охраняет вход в подземные ходы, где будто бы хранятся несметные сокровища тайного ордена. Массовое сознание упорно видит в композиции неоспоримое доказательство тайного заговора, но историческая реальность оказывается куда прозаичнее и одновременно интереснее.

Самое раннее из известных изображений эмблемы — картина Якопо Понтормо «Ужин в Эммаусе». Изначально художник изобразил «смесоипостасную Троицу» — три соединённых лица Иисуса. Католическая церковь сочла образ неканоническим и заменила его на привычный нам треугольник. Глаз внутри фигуры интерпретировался как символ Божественного Ока из псалма Давида. В таком, христианском значении изображение попало в Россию. Пётр Великий, увлекавшийся европейской эмблематикой, издал сборники символов, которые стали настольными книгами для зодчих. Возводя православные храмы в новой столице, архитекторы использовали треугольник с глазом как совершенно обычный символ Святой Троицы, безо всякого магического подтекста. К слову, к тому моменту, когда Петербург стал активно застраиваться, спекулятивного масонства в России ещё не существовало, да и в Европе оно только зарождалось. Так что никакого тайного заговора за этим знаком не стояло — лишь иконографическая традиция, пришедшая из Европы через петровские реформы.

Но интересно другое. Символ на Казанском соборе масонству не принадлежит, а вот те, кто его строил, — вполне. Здание возводилось по личному приказу масона Павла I, строил его масон Андрей Воронихин, расписывал масон Владимир Боровиковский, а вёл надзор масон граф Александр Строганов. Кстати, от грандиозного замысла Воронихина до нас дошла лишь половина. По его проекту собор должны были окружать две колоннады — с северной и южной стороны, образуя в плане гигантские «песочные часы». Вторую колоннаду так и не построили, но некоторые исследователи считают, что эта форма появилась в чертежах не случайно: «песочные часы» были важным масонским символом. Да и сам факт того, что в народе собор прозвали «Храминой масонской», лишь подливает масла в огонь этих слухов.

Следующая мишень для искателей тайн — циркуль и наугольник. Их можно увидеть на фасаде Академии художеств и на доме архитектора Виктора Шрётера на набережной Мойки. Владельца дома упорно называют вольным каменщиком, хотя на самом деле Шрётер был учредителем Петербургского общества архитекторов. Оно появилось в 1870-х, когда масонство в России уже давно было под запретом. А циркуль с наугольником в архитектурном декоре XVIII–XIX веков были не более чем символом зодчества как такового, а вовсе не тайным посланием братьев. 

Слева направо: особняк архитектора Виктора Шрётера / фасад Академии художеств в Санкт-Петербурге

Отдельного разбора заслуживает миф о масонском плане застройки города. Конспирологи указывают на так называемый «Невский трезубец» — неофициальное название трёх главных магистралей (Невский проспект, Гороховая улица и Вознесенский проспект), расходящихся от башни здания Главного адмиралтейства. Легенда гласит, что авторами плана перестройки были именно масоны, ведь треугольник для них — «особый символ, означающий камень иерусалимского храма». Якобы братья решили заложить треугольный камень в основание города, чтобы он стоял на таком мистическом фундаменте.

Но на самом деле трёхлучевая планировка была разработана в эпоху Анны Иоанновны после масштабного пожара 1736–1737 годов, который уничтожил множество деревянных построек. Единственными масонами в городе на тот момент в лучшем случае были несколько англичан, не имевших никакого отношения к перестройке района. Стремясь не допустить повторения огненной катастрофы, архитектор Пётр Еропкин, возглавивший Комиссию о Санкт-Петербургском строении, предложил застраивать левый берег Невы по системе «трёх лучей». Вместо хаотичных деревянных кварталов, которые горели как спички, из центра города должны были расходиться три широкие магистрали — своего рода противопожарные разрывы, через которые огонь не мог перекинуться.

Алхимические лаборатории под маской парадных залов



Вид сверху на Михайловский замок

Масонство высших степеней неразрывно связано с алхимией. Братья искали не столько буквальное превращение свинца в золото, сколько философскую трансмутацию человека. И по сей день в Северной столице сохранились места, где столетия назад эти идеи проверялись на практике.

В Строгановском дворце за потайной дверью, искусно замаскированной под обычное зеркало, располагался алхимический кабинет графа Александра Сергеевича Строганова. Современники описывали помещение так: посетитель, пройдя между столами с бюстами философов, оказывался в сводчатой лаборатории. Посреди неё возвышался атанор — главный инструмент любой алхимической лаборатории, печь особой конструкции, которая позволяла долго поддерживать постоянную температуру, необходимую для «Великого Делания». Над печью был установлен колпак-рефлектор, который поддерживали восемь «бронзовых мумий» — мужские и женские фигуры в египетском стиле. Стены украшали рельефные имитации иероглифов и изображение летящего солнечного диска. Здесь, в тишине парадной анфилады Невского проспекта, граф ставил эксперименты, стремясь постичь тайны природы и создать философский камень — легендарное вещество, способное превращать любой металл в золото и даровать бессмертие. Поговаривали также, что Строганов пытался создать гомункула — искусственное живое существо.

Михайловский замок к тому времени уже успел обрасти мрачной славой. Построенный Павлом I как неприступная резиденция, он стал местом его гибели, а после смерти императора быстро опустел и превратился в здание, где располагались казённые учреждения. Пустующие залы, сумрачные переходы и репутация проклятого места привлекали тех, кто искал в этих стенах нечто большее, чем просто историю. И в 1810-х годах здесь действительно забил ключ мистической жизни Петербурга.

Центром притяжения стала Екатерина Филипповна Татаринова, вдова полковника, урождённая Буксгевден. После смерти мужа она увлеклась хлыстовскими радениями, а в 1817 году перешла из лютеранства в православие и, как ей казалось, обрела дар пророчества. Вскоре вокруг неё сложился кружок, который современники называли то «духовным союзом», то «хлыстовским кораблём». Собрания проходили в одном из залов Михайловского замка, который по желанию Татариновой специально оформили для этих встреч. Выдающийся художник и участник кружка Владимир Боровиковский украсил стены картинами религиозного содержания. На радениях читали Священное Писание, пели церковные и хлыстовские песни, кружились в ...е, а доведённые до исступления пророки — музыкант Фёдоров, некая Лукерья и другие — произносили пророчества. И всё это происходило не в тайном подвале, а почти на виду у всего города.

В кружок входили люди самых разных чинов и званий. Среди постоянных посетителей были министр духовных дел и народного просвещения князь Александр Голицын, гофмейстер Родион Кошелев, вице-президент Академии художеств Александр Лабзин — известный масон, основатель ложи «Умирающий сфинкс», а также художник Боровиковский и сенатор Иван Лопухин. Сам император Александр I благоволил к Татариновой и позволял собраниям проходить свободно и гласно. Однако в 1822 году вышел рескрипт о запрещении тайных обществ, а замок было решено передать Инженерному училищу. Татаринову выселили, и её кружок ещё двенадцать лет собирался за городом, у Московской заставы, пока в 1837 году правительство окончательно не закрыло общество, а саму основательницу не сослали в монастырь.

Старинная труба аптеки доктора Пеля (Башня Грифонов) 

Другая неоднозначная локация — Башня грифонов во дворе аптеки Пеля на Васильевском острове. У этой истории есть и документальная основа, и городская молва, и арт-интервенция, которая окончательно запутала следы. Городская молва гласит, что Пель был не просто аптекарем, а потомственным алхимиком. По ночам он поднимался в башню, чтобы варить эликсир бессмертия вместе со своими верными помощниками и охранниками — невидимыми грифонами. Якобы именно они защищали его секретную лабораторию и алхимические тайны. С той же башней связывают и загадочные цифры на кирпичах — в народе верили, что это зашифрованный код вселенной или сакральные знаки, оставленные самим алхимиком. На самом деле никаких грифонов, конечно, не было. Башня служила вентиляционной трубой для химической лаборатории Пеля — он действительно занимался фармацевтикой и разрабатывал препараты, которые продавались по всему миру. А цифры на кирпичах появились лишь в 1994 году, когда художник Алексей Кострома нанёс их на кладку, чтобы спасти здание от сноса.

Акустика потустороннего



Интерьер Дома с ротондой

Некоторые петербургские здания считаются масонскими вовсе не из-за тайных ритуалов, а из-за акустики. Необычное эхо или странное распространение звука принимали за знак потустороннего, и так рождались легенды, которые живут до сих пор. Благодаря акустике свою мистическую славу получила Ротонда на Гороховой улице. Если вы встанете у одной стены, а ваш спутник — у противоположной, и он прошепчет что‑то в стену, то из-за особенностей конструкции звук прозвучит прямо у вашего уха.

Мистики утверждают, что именно здесь граф Андрей Зубов устроил масонскую ложу, а под ротондой оборудовал помещение для тайных посвящений и ритуалов. Согласно другому поверью, само здание будто бы стоит на нулевом меридиане и вокруг него есть ещё шесть ротонд, образующих перевёрнутую звезду. Уже тогда дом начал обрастать недоброй славой, и в 1990-х годах кто-то решил закрепить этот образ, начертав на своде цитату из Данте: «Оставь надежду, всяк сюда входящий», что только добавило ему популярности.

Впрочем, историки не находят подтверждений этим слухам. Ни купец Савва Яковлев, заказавший строительство, ни архитектор к масонскому братству не принадлежали. Да и люк в центре ротонды, который якобы вёл в подземные лабиринты, на самом деле оказался обычным погребом глубиной три метра. 

Схожая история — но уже с документальным масонским следом — связана с Елагиноостровским дворцом. Его первый владелец, Иван Перфильевич Елагин, был не просто обер-гофмейстером, а родоначальником масонства в России и основателем нескольких лож. По легенде, под Елагиноостровским дворцом расходятся невообразимые лабиринты и потайные ходы, которые служили для масонских встреч и посвящений новых членов в общество вольных каменщиков. Здесь же он принимал знаменитого графа Калиостро, который в 1779 году приехал в Петербург и поражал публику магическими сеансами, исцелениями и превращением металлов в золото. Екатерина Великая терпела авантюриста до тех пор, пока не разразился скандал, всколыхнувший весь город. Калиостро взялся исцелить безнадёжно больного сына князя Гагарина, забрал ребёнка к себе и через две недели вернул его родителям совершенно здоровым. Однако мать заподозрила неладное, ей показалось, что это не её сын. Когда началось дознание, Калиостро признался, что ребёнок умер, и он, желая отсрочить горе матери, купил у крестьянина другого младенца. Эта история, вкупе с увлечением фаворита императрицы князя Потёмкина женой Калиостро, стала последней каплей, паре пришлось бежать из России. Но их дружба с Елагиным породила одну из легенд дворца о том, что дух Калиостро до сих пор обитает в его стенах и по ночам появляется в зеркалах Овального зала.

Однако главная мистическая точка дворца — Павильон под флагом, небольшое строение в форме ротонды. Во время реставрации в 2001–2002 годах там обнаружили подвал высотой чуть больше человеческого роста с двумя печами. Исторические документы об их назначении умалчивают, но, учитывая форму павильона и увлечения Елагина, это место выглядит куда более реальным кандидатом для эзотерических практик, чем забетонированный погреб на Гороховой.

Павильон под флагом, Елагин остров

Искусство читать город

Петербург перенасыщен масонским фантомом. Его фасады — тест на доверчивость, и большинство его проваливает с первой же попытки. Увидел треугольник — значит, заговор, заметил циркуль — значит, ложа. В этом море символов проще утонуть, чем отыскать дно, и город, кажется, только посмеивается над нашими попытками сложить из его деталей единую картину. Потому что картина эта — мираж. Масоны здесь, конечно, были, но след их остался в идеях, которые они обсуждали за закрытыми дверями, в книгах, которые читали, в спорах о каббале и алхимии, которые кипели в гостиных. И если научиться видеть не отдельные эмблемы, а контекст, в котором они существовали, оказывается, что масонского следа в камне почти нет, зато он отчётливо читается в биографиях архитекторов, заказчиков и художников. Город становится понятнее, когда перестаёшь искать в нём шифры и начинаешь замечать людей, которые эти здания строили и украшали.