Зарабатывай от 1500 руб в день! В любое время и месте!

Начать зарабатывать

Герберт Уэллс «Брунгильда, или Образ без прикрас»: к 160-летию писателя

21 сентября, в честь 160-летия Герберта Уэллса, впервые на русском выходит его роман «Брунгильда, или Образ без прикрас» — одно из поздних произведений автора. Книга выйдет в электронной и аудиоверсии по подписке в Яндекс Книгах. «Сноб» публикует фрагмент.



Аппетит лорда Храпринга Лицера к большим сборищам, подумалось Брунгильде, все растет и растет. Такого многолюдства она не видела даже в этом доме, никогда не ведавшем пределов гостеприимства. Позже, правда, выяснилось, что под большим кедром на лужайке к компании добавились еще соседи, так что вышло нечто вроде вечеринки в саду. Цици Паркингтон, кузина хозяина, вечно путавшая имена и тут же их забывавшая, металась в роли хозяйки — рассеянная, сбитая с толку. Гостей она приветствовала одной фразой:

— Понятия не имею, кто где. У нового шимпанзе меланхолия, и Родди ушел держать его за руку. — После этого она предоставляла новоприбывших самим себе и отправлялась встречать следующих. 

Брунгильду окликнула какая-то женщина — ее она как будто бы встречала в Лондоне. Женщина хотела поговорить об их общей знакомой по имени Фанни. Брунгильда никакую Фанни не помнила. Фанни, выяснилось, внезапно укатила в Бискру*. Брунгильда приняла чашку чая из рук Спенсера Диспенсера и принялась лихорадочно перебирать в уме всех возможных Фанни, но, увы, без толку. Роуленд тем временем отчалил к небольшой группке людей — кружок расступился, принимая его. Брунгильда услышала голос леди Цитереи:

— Вы должны рассудить, мистер Дворкиц. Вы как раз вовремя. Вы же все на свете знаете. Может ли шимпанзе страдать от неразделенной любви?

— Другого способа заставить шимпанзе страдать не существует, — ответил мистер Дворкиц экспромтом — и сам удивился, что, черт возьми, это значит.

Фраза была принята как остроумная и многозначительная.

Брунгильда огляделась поверх чашки, все еще пытаясь вспомнить хоть одну Фанни, способную укатить в Бискру, и тут ее внимание привлек один мужчина, стоявший в полном одиночестве с видом совершенно непредставленного. Она мгновенно догадалась, что это и есть знаменитый мистер Альфред Пестрикс.

— Понятия не имею, почему она так внезапно уехала, — сказала она, выигрывая время.

— Вы слишком снисходительны, — заметила собеседница.

Брунгильда выгнула брови — в этом ей не было равных.

— Думаю, вы всё знаете, — продолжала та. — Что ж, не буду вас допрашивать, если не хотите говорить.

— Я не так хорошо осведомлена, как вам кажется, — сказала Брунгильда. — Вы когда-нибудь видели гортензии крупнее вот этих?

Постепенно высвободив свое внимание из дипломатических ловушек собеседницы, Брунгильда принялась разглядывать непредставленного мужчину. Румян, довольно высок, русоволос; коричневая шляпа и коричневый костюм в тон — но какой-то неподходящий к случаю. Что именно, впрочем, делало его неподходящим, Брунгильда, увы, определить не могла. Мужчина оглядывал собравшихся с отстраненным интересом: одинок, но не смущен. Она знавала этот тип: новичок, последний проглоченный светом кусок. Почти в каждом большом сборище выходного дня находится кто-то, кто не вписывается в компанию, да и никогда до конца не впишется — Отщепенец. Он не ассимилируется с самого начала и постепенно становится неассимилируемым. Этот человек, поняла она, скорее всего, обречен на роль Отщепенца этой вечеринки — если только кто-нибудь срочно не придет ему на помощь.

Ему предписали роль Отщепенца — точно так же, как за ней самой закрепили амплуа Прелестной тихони. Кажется, это была ее предопределенная участь на вечеринках, и никто никогда не приходил ей на помощь. Ведь только она сама могла уберечь себя от этого. Мужчину еще можно было бы как-то выручить, но женщину — нет. Все повторялось снова и снова. Она стояла, сидела, играла в теннис, в гольф, гребла, плавала, отправлялась на пешие прогулки. К ней тянулись и мужчины, и даже женщины, они подходили, явно перешептываясь о том, какая она чудесная, и предлагали ей приятные, поверхностные и бесперспективные союзы. А затем исчезали. К воскресенью многие уже успевали образовать пары с другими женщинами. С какой-то необъяснимой способностью они, казалось, подбирали к ним ключики, заручались взаимным доверием… и, как бы это странно ни звучало, становились более реальными. Как им это удавалось? Другие женщины делались драматичными, яркими, обращались к общему кругу, делились удивительными откровениями за чашкой чая. Как они преодолевали собственные барьеры? Брунгильда не могла. Ей ни разу не удалось преодолеть себя. Она так и осталась Прелестной тихоней — никем не замеченной сторонней наблюдательницей.

— Как думаете, это тот новый писатель, мистер Пестрикс? — спросила она, осознав, что нужно как-то объяснить свою рассеянность. 

— Ах да! — воскликнула ее собеседница, оборачиваясь. — Да-да, это точно Альфред Пестрикс. Я встретила его в прошлый четверг у Хлоринды. Или в пятницу? Он довольно застенчив, но в остальном — милый.

Как раз в этот момент безмятежный взгляд мистера Пестрикса остановился на них.

— Мистер Пестрикс! — позвала его женщина. — Мистер Пестрикс.

Он посмотрел на них, особенно пристально на Брунгильду, и лицо его просветлело. Подошел.

— Вы меня помните, — сказала женщина. — Вы были у Хлоринды — у леди Шейт, на прошлой неделе. Помните? Там говорили о фашизме, о пятом измерении, о неоновых огнях и все такое.

— Кажется, припоминаю, — сказал он, пытаясь ее узнать.

— Я люблю хорошие разговоры, — сказала женщина и повернулась к Брунгильде: — А вы?

— А кто именно разговаривал? — осведомилась Брунгильда.

Стало ясно: эта женщина, знавшая Фанни, теперь начинала подозревать, что приняла Брунгильду за кого-то другого. Она не имела представления о ее настоящем имени и не собиралась рисковать, представляя ее Пестриксу. Мистер Пестрикс принял у Брунгильды чашку, вернулся, и вскоре она уже гуляла с ним вдвоем по направлению к розовому саду, в приятном инкогнито — приятном потому, что ее избавили от привычных комплиментов по поводу «Гнутых весел» и «Гибкой ивы».

— Я довольно неопытен в таких вещах, — сказал мистер Пестрикс. — Кто была та дама, гм, представившая нас? Та, что встречала меня у леди Шейт?

— Я надеялась, что вы мне скажете, — ответила Брунгильда.

Он улыбнулся, и в его улыбке ей почудилось нечто живое и притягательное.

— За ужином все прояснится, — сказал он.

— За ужином нас всех облепят ярлыками.

— Ярлыки, — тихо повторил он, словно пробуя слово на вкус и находя в нем какую-то загадку. Затем продолжил: — На самом деле я здесь совершеннейший новичок. Чужак, в сущности. К чему кривить душой? Я как раз думал… Скажите-ка, разве такое место и такая компания — это не огромные затраты?

— Полагаю, что так.

— И откуда же деньги?

— В данном случае — от шахт и судоходства, сдается мне, — сказала Брунгильда.

— Тут чувствуется размах… Хотел бы я лучше понимать, как это делается — и зачем это делается.

Он объяснил, что недавно, «в последний год или около того», написал пару книг, разошедшихся большим тиражом — «во всяком случае, мне показалось, будто большим», — и вдруг, «ну, последние месяца два», сначала одна хозяйка, потом другая стали приглашать его на уик-энды. В дома и места вроде этого. За пределы его мира.

— Я понятия не имел, — сказал он, — что эти места выглядят так и что их так много. Я прожил в Англии всю жизнь и никогда не подозревал, что же скрывается за воротами, заборами и табличками «Посторонним вход воспрещен». Поразительно!..

 ***

Кажется, намечался интересный разговор.

— Не так много сейчас мест, столь же больших и прекрасных, как владения нашего Храпринга Лицера, — произнесла Брунгильда вслух. — И очень мало людей, подобных лорду Храпрингу Лицеру, способных поддерживать такие владения. Иные большие дома сильно обветшали, многие проданы — и вдобавок американизированы. Возможно, все это не продлится долго.

— Такое я часто слышу. Но много ли в этом правды?

— Несколько лет назад в «Таймс» объявления о продаже домов и парков выходили под заголовком «Англия меняет хозяев».

— А дворецких она поменяла? — спросил он, оглянувшись на вышколенную прислугу на лужайке.

— Это старая крепкая система с большим запасом инерции. Взгляните на эти деревья — в них есть что-то вечное.

Она стала рассказывать краткую историю дома начиная с якобинских времен. Ей было приятно чувствовать свое превосходство. Все это принадлежало ей — в отличие от него. Она бывала здесь уже пять раз. Для него она решила побыть кем-то вроде хозяйки.

Она с тщанием и знанием дела показала ему розовый сад. Отыскала уголок с кремовыми и белыми розами, запомнившийся с прошлого года. Место и само по себе ей нравилось, она им восхищалась — и провела Пестрикса туда, где изящно сгруппировались клепсидра, участок сада в нише и пруд с лилиями, а в просвете открывался вид на озеро и выразительную ровную стену старых тисов — деревьев с яркой индивидуальностью. Здесь же широкая красная стена протянулась в защитном жесте между тисами и садом, завершаясь каменной фигурной отделкой.

Тут стояла длинная белая скамья, приглянувшаяся ей в прошлый приезд. К ней она его и подвела и села рядом.

— Вот! — сказала она с интонацией собственнического торжества.

— Черт возьми! — отозвался он. — Благодать!

Он посмотрел на нее так, словно она и этот умиротворенный, уверенный в себе сад были одним целым.

— Ради этого стоило приехать! Знаете, я колебался, ехать ли сегодня сюда. И рад, что все-таки решился.

— Эти прекрасные стены… без них это место ничего бы не стоило. Как щедры прежде были на стены, — сказала она.

— Щедры, — повторил он эхом и задумался. — Пожалуй, и сегодня они могли бы быть столь же щедры. Глина есть, безработица есть — но никого это не трогает. Никто сегодня не возводит стены ради самих стен. Ради одной только красоты. Почему же это прекратилось? При наших-то ресурсах, во сто крат превосходящих ресурсы зодчих семнадцатого века? Это место — чудо, потому что оно редкое. А ведь мы могли бы превратить весь наш остров в сад, в поместье, подобное этому, и столь же умиротворенное, от Лендс-Энда до Джон-о-Гротса. Но мы так не делаем. И это меня злит. Во мне просыпается злость. Я — Злой человек. Вы знали, что я Злой человек? Почти профессионально. Вы не читали моих книг? Нет? Именно так меня называют — Злой человек. Мир меня жутко злит, но мне стыдно быть злым. Какой прок от злости? Я злюсь и кричу. Я не пишу книг — я их выкрикиваю. И какой в этом прок?

Брунгильда почувствовала, что любая другая, кроме Прелестной тихони, нашлась бы здесь с ответом. Но ее молчание, казалось, ничуть не смутило мистера Пестрикса. Он вдавил каблуки в дерн — жест, почему-то напомнивший Брунгильде поведение кота, вцепившегося в ковер. Затем он продолжал свои рассуждения. 

— Знаете, я глуп. Глупо с моей стороны злиться — и глуп я сам по себе. Я сам — ответ на собственный вопрос: почему мы не превращаем весь мир в сад? Почему не обращаем все в природе в красоту? Потому что я столь же глуп, сколь и зол. Вот вам ответ. Мне нужна, — сказал мистер Пестрикс с внезапным смешком, — вот такая голова. — Он обхватил ладонями виски, обозначая линейное расширение дюймов на шесть. — И сердце, и легкие — такие, что смогут дать ей много кислорода. Тогда бы у меня было достаточно мозгов, и я бы смог толком все обдумать, как следует разложить все по полочкам и взяться за дело серьезно. Тогда-то я бы перестал быть никчемным и злым.

Она понимающе кивнула. Иной раз и она желала чего-то подобного.

— Голову бы мне покрупнее и получше. Но не добудешь. Наверное, я жадный. Хочу слишком многого. А потом спотыкаюсь о собственную глупость и злюсь. Я слишком умен для своей глупости. Я знаю — и я, увы, неспособен. Если бы только можно было отключить мышление. Повернуть кран и сузить свои мысли и идеи до управляемой струйки. Не могу вам передать, как я иногда завидую холодности, пустой самодовольной самоуверенности этого проклятого человека-фасада, Дворкица.

Брунгильда чуть выпрямилась. Она подавила желание расхохотаться. Вместо этого она положила свою прохладную руку на веснушчатый кулак мистера Пестрикса и мягко его сжала. Он взглянул на нее с легким удивлением.

— Мистер Пестрикс, — сказала она, сожалея о легкой смешинке в голосе, и указала свободной рукой: — Посмотрите туда. Разве не прелесть?

— Где прелесть?

— Да все это. Ну, розы пучками и все такое. Я должна вам сказать, мистер Пестрикс: я — миссис Роуленд Дворкиц.

— Что?

— Именно так.

— Ох!.. Как только вас увидел, захотел узнать, кто вы. Вы мне понравились — не знаю почему. И — вот же!.. — я вдруг решил, что вы — леди Цитерея. Леди Цитерея Ла Баль или как-то так… Я увидел это имя на сумке на станции — и все гадал, что же она собой представляет. Цитерея! В любом случае, имя прекрасное. А вы, оказалось, — миссис Роуленд Дворкиц… Я просто не знаю, что сказать о своем замечании. Не принимайте мои слова всерьез. Это зависть, миссис Дворкиц. Зависть, и только. В его произведениях есть баланс. Откалиброванный стиль, тонкая ирония… 

Он замолк. Уставился на розы, словно отчаянно силясь припомнить еще что-то хорошее о Роуленде.

Брунгильде снова захотелось засмеяться.

— Расскажите мне еще о том, как строить красные садовые стены по всей Англии, мистер Пестрикс. Мир — скряга, если у него достаточно денег на это, а он не хочет?

— Тут дело даже не в таком славном пороке, как скупость. Просто нерасторопность, глупость… неспособность быстро и ясно мыслить, косорукость… Вот же дурак я — всякого наговорил!..

Ее взгляд задержался на его встревоженном лице и обиженных глазах. Он выглядел до смешного расстроенным и укоряющим. Да, именно укоряющим. И еще угадывалось в нем некое затронувшее ее чувство, чью природу она не могла точно определить. Потеряв самообладание, она звонко рассмеялась над его замешательством. Его недоумение мало-помалу сменилось лукавой улыбкой — полной понимания. Затем оба снова посерьезнели — будто вновь сомкнулся занавес, на миг приоткрывшийся между ними. Взгляд Пестрикса отворотился от нее.

— Интересно, куда ведет вон та калитка внизу? — спросил он.

— К купальне и лодочному сараю. Там довольно красивый озерный бережок, и тропа его огибает. 

Они оба встали.

— Пойдемте, — сказал он. — У нас есть полчаса до звонка к обеду…

На лицах у обоих читалось легкое замешательство. Ясный вечер стал в лучшем случае тусклым и невыразительным.

* Бискра — город на севере Алжира.