Зарабатывай от 1500 руб в день! В любое время и месте!

Начать зарабатывать

«Джейн Эйр» — последняя и первая

19 октября 1847 года в лондонском издательстве SMITH, ELDER & CO. впервые вышел из печати роман Шарлотты Бронте «Джейн Эйр». 179 лет назад. Не юбилей и даже не круглая дата, ну и что же — кто запретит нам поговорить о «Джейн Эйр»? Тем более что у такой, не круглой даты есть даже свои преимущества — можно взять чуть более спокойный тон, поговорить о том, о сем, обойтись без набивших оскомину ритуальных формул.

В каком смысле? Ну да, любимый, читаемый, переиздаваемый, миллионы копий, все языки мира, все списки обязательного чтения, все топ-100, топ-10 и топ-5, классика и ни в зуб ногой — и все же, и все же... Вот чувствуешь, читая «Джейн Эйр», немного как бы guilty pleasure, да? Как будто вроде и классику читаешь, а как будто немного «Сумерки» смотришь?.. И вообще — давайте в разговоре о викторианской литературе включим все-таки старый добрый ...изм — ну ведь девочковое какое-то чтение же, ну, не так, что ли? Так, так, что уж там...

Не будем вспоминать историю сестер Бронте — тут-то как раз и есть риск скатиться в не ироничный ...изм, — а лучше вспомним, чем был 1847 год для английского романа. Это у нас только-только Некрасов встал у руля «Современника» и напечатал «Обыкновенную историю». А в Англии к тому моменту роман — традиция, которой полторы сотни лет. Сложная, разветвленная, богатая. От Дефо и Свифта через Ричардсона с Филдингом она полностью прошла весь цикл Просвещения — вплоть до полной деконструкции в «Тристраме Шенди» Стерна. (Заметим в скобках: того самого Стерна с его «Сентиментальным путешествием», от которого ниточка тянется к Карамзину и его судьбоносному для русской литературы путешествию. )

Ведь что такое просвещенческий роман? Это когда герои страницами рассуждают о том, что есть Благо и как оно соотносится с Чувством и Разумом. (Чувствуете, как близки в этом смысле Чернышевский с де Садом?) И что же наша маленькая гувернантка Джейн Эйр? Конечно, она с упоением всю дорогу рассуждает как раз о Благе, Чувстве и Разуме.

Потом, что происходит с Просвещением, когда, вдохновленные его идеалами — имплицитно буржуазными, само собой, какими же еще, — парижские толпы сносят Бастилию (и, кстати, освобождают де Сада)? Увы, вместо благорастворения воздухов льются реки крови, но герой романа в этот момент не объявляет Благо злом и наоборот (если это не кто-нибудь из героев де Сада, конечно, тут он уникален) — нет, благо остается где было, но герой намеренно отказывается от него, потому что он грешен и не достоин счастья. Так рождается романтический герой, хотя, честно говоря, всех грехов у него — пара интрижек с актрисами. Прямо как у нашего с мисс Эйр мистера Рочестера, который весь роман демонически хохочет, угрюмо молчит и намекает на мрачные тайны, которые скрывает его прошлое, — ну как в такого, спрашивается, не влюбиться?

Да, к 1847 году английский романтизм успел родиться (не сам собой; немцы постарались), прожить полную славных свершений жизнь, повлиять на литературу всей Европы — нашу, конечно же, в первую очередь: Жуковский, Пушкин, Лермонтов — и... чтобы не сказать «дышал на ладан», давайте скажем: находился в высшей точке своего развития. В конце концов, в этом же году, правда, в другом издательстве, вышел и «Грозовой перевал» сестры Шарлотты. То есть сестры Эмили.

Наконец, от вызовов современности европейская мысль обычно прячет голову в песок Средневековья (тут Водолазкин с «Лавром» продолжает славную традицию), и в тот момент, когда сэр Хорас Уолпол выстроил сказочный замок в Строубери-хилл, а заодно написал «Замок Отранто», родился английский готический роман. Все знают, что «Евгений Онегин» начинается отсылкой к «Мельмоту-скитальцу» Чарльза Метьюрина (мало кто догадывается, что блуждания Фродо с Голлумом по подземельям Кирит Унгола отсылают туда же), и все знают, кем и в каких обстоятельствах были написаны «Франкенштейн» с «Вампиром»... Ну да, ну да, к 1847 году духи и мистические видения, инфернальное зло и темные пророчества, вспышки молний над разрушенными замками и леденящий душу зловещий смех — все они обосновались в английской литературе, как у себя на кухне.

Вот и наша Джейн Эйр то видит духов, то слышит голоса. Кровь то и дело стынет в ее жилах, зловещие видения доводят до обмороков, в самую темную ночь мрачный замок пылает в огне пожара, с объятой пламенем башни с сатанинским хохотом сигает вниз исчадье ада — ну прямо то, что доктор прописал.

Одним словом, Шарлотта Бронте со всей силой своего незаурядного таланта взяла три мощнейшие традиции сразу — традиции, в общем, уже отработанные, завершенные, не способные породить ничего принципиально нового — и соединила их. Взяла круп Ричардсона, торс Филдинга, голову Метьюрина — и получился невиданный кентавр «Джейн Эйр».

Но — тут мы подходим к главному — что происходит с великими традициями, когда они вырождаются? Что ж, если Эйхенбаума с Тыняновым еще не отменили за что-нибудь, то ответ такой: они опускаются на литературное дно, в массовую литературу. То, что было предметом высоких поисков беспокойных умов, становится повседневной жвачкой массового читателя.

Да ведь примерно в это самое время, в середине XIX века, он, массовый читатель, впервые и появляется, причем в первую очередь именно в Англии: индустриализация, урбанизация, радикальное удешевление печати, всеобщая грамотность — нельзя поставить к станку, даже ткацкому, человека, который не умеет читать. А уж когда человек начнет читать, он будет читать и для развлечения.

Великая традиция умирает, превращаясь в уютный плед, в который каждый — и каждая, конечно — может завернуться, чтобы отключить голову, унестись грезами от невеселого труда и пошлости быта. Туда, где роковые страсти, красивая любовь, и молнии вспыхивают над развалинами замков (а не вот это вот все).

Написав роман на высшей точке развития трех великих традиций, Шарлотта Бронте в то же самое время написала и первый в истории женский роман. Тем самым положив начало новой традиции — традиции, которая однажды подарит мировой литературе «Анжелику, маркизу ангелов». Например. Ну и «Сумерки», конечно, куда же без них.

Поэтому читать «Джейн Эйр» — это типа как стоять у водопада и наблюдать, как низвергаются в бездну мощные потоки великих рек. Величественное зрелище, что уж там.

А уже в следующем, 1848 году в Европе начнется серия буржуазных революций — Весна народов. Вспыхнут Франция, Германия, Австрия, Италия. Революции пока подавят (не без помощи Николая I), но ведь рано или поздно водичка дырочку найдет — в исторической-то перспективе они уже победили, эти революции.

«Джейн Эйр» мгновенно — и навсегда — сделает знаменитой своего автора. И, кстати, обогатит своего издателя. С 1816 года фирма пробивалась продажей канцелярки, а тут — такая удача. Smith, Elder & Co. будут издавать Джордж Элиот, Томаса Харди, Рёскина, Теннисона, прославятся как издатели Национального биографического словаря и прекратят свое существование только в 1917 году.

Нет, русская революция тут ни при чем. Просто в 1916 году умрет последний Смит, и издательство выкупит более крупный и еще более старинный (since 1778) конкурент — John Murray. Впрочем, следующих ста лет John Murray не протянет. Ныне он существует под зонтиком Hachette, потому что в 2004-м его выкупил французский концерн Lagardere с годовым оборотом в € 8,131 млрд.

Век торжества капитала, крупного, очень крупного капитала — уже был на пороге, буквально стучался в двери, когда «Джейн Эйр» вышла из печати. Да ведь и в самой этой книге уже есть главные мотивы викторианского романа — не даром за два года до 1847-го уже был написан и опубликован «Оливер Твист». И не зря же прямо сейчас, в 1847 году, молодой Толстой начинает вести свой дневник. Как связаны Диккенс и Толстой? Связаны, связаны... Не так забавно, как Пушкин с Толкиным, но зато куда более фундаментально. Бог с ним, это уже тема для отдельного разговора, который можно будет как-нибудь завести, когда будет для этого хороший, пусть даже не юбилейный, повод. Фото: Александр Щербак/ТАСС